После начала массовых блокировок в интернете и ужесточения борьбы с VPN российские власти столкнулись с волной критики со стороны людей, которые прежде избегали открытых политических высказываний. Многие впервые за все время полномасштабной войны с Украиной всерьез задумались об отъезде. Политолог и старший научный сотрудник международного исследовательского центра Татьяна Становая считает, что нынешний режим впервые за несколько лет приблизился к опасной черте внутреннего раскола. На фоне резкого ужесточения цифрового контроля, проводимого под эгидой ФСБ, растет недовольство как в среде технократии, так и в политической элите.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у действующей системы накапливаются серьезные внутренние проблемы, становится все больше. Жители страны давно привыкли к тому, что список ограничений постоянно расширяется, но за последние недели новые запреты стали появляться столь стремительно, что общество буквально не успевает к ним приспосабливаться. При этом они все чаще затрагивают повседневную жизнь практически каждого человека.
За два десятилетия население привыкло к относительно эффективной цифровизации: несмотря на элементы «цифрового гулага», множество услуг и товаров можно было получить быстро и в удобной форме. Даже первые волны военных ограничений почти не повлияли на эту сферу: заблокированные зарубежные соцсети не были критически важны для большинства, популярные сервисы продолжали использовать через VPN, а аудитория мессенджеров просто перераспределилась.
Однако всего за несколько недель привычный цифровой мир начал рассыпаться. Сначала пользователей ударили продолжительные сбои мобильного интернета, затем под ограничения попал один из ключевых мессенджеров, граждан фактически начали подталкивать к использованию государственного сервиса MAX, а теперь давление распространилось и на VPN. Официальная пропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и «живого общения», но такая риторика явно расходится с реальностью общества, глубоко погруженного в онлайн‑сервисы.
Политические последствия этого курса до конца не ясны даже внутри самой власти. Инициатива исходит от силовых структур, прежде всего от ФСБ, при этом полноценного политического сопровождения у нее нет, а значительная часть исполнителей и профильных ведомств настроена к таким мерам весьма критически. Над всей конструкцией формально стоит президент, который одобряет ужесточение, но погружается в детали все меньше.
В итоге ускоренное внедрение интернет‑запретов сталкивается с негласным сопротивлением на низших уровнях управления, открытой критикой даже от лояльных системе фигур и растущим недовольством бизнеса, который все чаще говорит о рисках и потерях. Регулярные и масштабные сбои только усиливают раздражение: действия, которые еще вчера казались элементарными — например, оплата картой или онлайн‑перевод, — внезапно оказываются невозможны.
Для обычного пользователя складывается удручающая картина: нестабильный интернет, неотправляющиеся видео, проблемы со звонками, постоянно «отваливающийся» VPN, невозможность рассчитаться картой или снять наличные. Даже когда технические неполадки удается устранить, растущее чувство неуверенности уже никуда не исчезает.
Особое напряжение создает тот факт, что нарастающее общественное недовольство приходится на период за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Речь не идет о том, сможет ли власть обеспечить себе формальную победу — в этом сомнений внутри системы нет. Опасения касаются того, возможно ли провести голосование без сбоев и резких всплесков недовольства в условиях, когда контроль над информационной повесткой ослабевает, а ключевые рычаги реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
MAX против Telegram: уязвимость элит перед спецслужбами
Кураторы внутренней политики, безусловно, заинтересованы в финансировании и продвижении государственного мессенджера MAX. Однако они привыкли к относительной автономии Telegram — к его разветвленным сетям каналов и понятным, складывавшимся годами правилам игры. Электоральная мобилизация, политический PR, работа с лидерами мнений — значительная часть этой деятельности была завязана именно на Telegram.
Госмессенджер MAX принципиально отличается: он полностью прозрачен для спецслужб, а значит, вся политическая и информационная активность там — включая пересечения с бизнес‑интересами — легко контролируется. Для участников самой системы переход в MAX означает не просто привычную координацию с силовыми структурами, но и резкий рост собственной уязвимости перед ними: каждое сообщение, контакт и договоренность потенциально становятся объектом наблюдения.
Безопасность против безопасности
Процесс, в рамках которого силовые ведомства постепенно подчиняют себе внутреннюю политику, идет уже не первый год. Но за организацию выборов традиционно отвечает внутриполитический блок администрации, а не профильные службы ФСБ. При всей неприязни к зарубежным цифровым сервисам внутри этого блока растет раздражение по поводу методов, которыми силовики ведут борьбу с интернетом.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость происходящего и сокращение их способности управлять развитием событий. Решения, которые определяют отношение населения к власти, все чаще принимаются без их участия. Дополнительную неопределенность создают туманные военные планы по Украине и непонятные дипломатические маневры, из‑за чего сложно строить сколько‑нибудь долгосрочную стратегию.
В таких условиях подготовка к выборам превращается в ситуацию, где любой новый сбой — технический, информационный или политический — может в одночасье изменить общественные настроения. Непонятно даже, будет ли голосование проходить в атмосфере относительного затишья или на фоне очередного витка эскалации. В результате акцент смещается в сторону чисто административного принуждения, а вопросы идеологии и нарратива уходят на второй план. Это автоматически ослабляет влияние тех, кто отвечает за политическое управление и «тонкую настройку» общественного мнения.
Война дала силовым ведомствам новые аргументы продавливать решения под вывеской «национальной безопасности» в максимально широком толковании. Но чем дальше заходит этот процесс, тем очевиднее, что он ухудшает безопасность более конкретную и практическую. Ради абстрактной защиты государства в целом снижается защищенность жителей приграничных регионов, бизнеса и самой бюрократии.
В погоне за цифровым контролем под удар попадают жизневажные вещи: своевременные оповещения о прилетах и обстрелах, нормальная работа связи для военных, возможность малых и средних компаний выживать за счет онлайн‑продаж и рекламы. Даже задача провести пусть и несвободные, но убедительные с точки зрения результата выборы — то есть обеспечить базовую легитимацию режима — оказывается вторичной по сравнению со стремлением установить практически полный контроль над интернетом.
Так формируется парадоксальная ситуация, в которой не только общество, но и значимые части самой власти начинают ощущать себя более уязвимыми именно из‑за того, что государство непрерывно расширяет инструменты контроля в расчете на будущие угрозы. За годы войны в системе не осталось действенного противовеса ФСБ, а роль президента постепенно смещается в сторону пассивного одобрения действий силовиков.
Публичные заявления главы государства свидетельствуют о том, что силовые службы получили от него прямое разрешение на новые ограничения. При этом из тех же высказываний видно, насколько далеко он отстоит от реального понимания цифровой инфраструктуры, ее особенностей и последствий принимаемых решений — и насколько не стремится в это вникать.
Элиты против силовиков: кто кого?
Однако и для самой ФСБ нынешняя конфигурация отнюдь не безоблачна. При доминирующей роли силовиков режим институционально во многом сохраняет довоенную форму. В нем по‑прежнему сильны технократы, влияющие на экономическую политику, и крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета. Сохранился и внутриполитический блок, расширивший сферу влияния за пределы России благодаря перераспределению полномочий внутри высшего руководства. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без согласия этих игроков и зачастую вразрез с их интересами.
Возникает логичный вопрос: кто в итоге сможет переиграть кого. Усиливающееся сопротивление элиты подталкивает ФСБ к еще более жестким шагам. Сама попытка технических и политических элит притормозить преобразования провоцирует силовиков на ужесточение курса и дальнейшее перестраивание системы под свои нужды. Открытые протестные высказывания даже со стороны лоялистов, скорее всего, будут встречены новыми репрессивными мерами.
Дальнейшее развитие ситуации зависит от того, приведет ли усиление давления к росту внутриэлитного сопротивления и сможет ли репрессивный аппарат справиться с потенциальным расколом. Неопределенности добавляет нарастающее ощущение, что нынешний глава государства стареет, не видит ясного выхода ни к миру, ни к военной победе, теряет связь с реальностью и все чаще предпочитает не вмешиваться в действия тех, кого считает «профессионалами».
Главное преимущество российского лидера долгие годы заключалось в восприятии его как сильной фигуры. В ситуации, когда эта сила ставится под сомнение, он становится все менее нужным даже тем, кто опирался на его власть. На этом фоне борьба за новую конфигурацию «военной России» входит в активную фазу, и именно цифровой контроль над обществом становится одним из ключевых полей этого конфликта.
